alex_leshy (alex_leshy) wrote,
alex_leshy
alex_leshy

Мой дед

Повестка пришла осенью. Уже зарядили дожди, дороги размыло и телеги до райцентра ходили редко. Колеса по оси погружались в грязь. Лошади хрипели и тянули поклажу с явной неохотой. Сообщение с внешним миром замирало до холодов. Только бабы каждое утро, еще до зари, уходили на ферму доить коров. Мужиков ждала обычная работа по хозяйству. А там, за сырой хмарью нудного украинского осеннего дождя, где степь холмами растворялась в серой мгле горизонта, уже четвертый месяц гремела война. Черные раструбы громкоговорителей каждый день рассказывали: советскими войсками оставлен Минск, Львов, Таллин. Мелькали названия других городов, большинство из которых мало чего говорило деревенским. Хотя в школе географию конечно уже учили, но кто ее помнит, ту географию? Вот вы знаете, как называется ближайший крупный город на север от Белгорода? Впрочем, деревенские на этот счет не переживали. Всех пробирало ощущение какой-то надвигающейся беды. Динамики обычно рассказывали новости о делах на фронте почему-то утром. Их слушали всем селом. Молча. Потом, также молча, расходились по делам. Деду повестка пришла в конце сентября, через несколько дней после того, как немцы взяли Киев.

Попал дед в пехоту. Ему повезло - в новую формирующуюся часть, а не в маршевое пополнение. Новые части как-то учили. Маршевое пополнение уходило на фронт после пятинедельного ускоренного курса. Часть, в которую попал дед, формировали два с половиной месяца. Закончилась осень, ударили морозы. В ту, первую зиму, - дед почему-то запомнил ее лучше всего, - снег лег поздно. Морозы уже ударили, а снега толком не было. Он падал как-то по чуть-чуть и почти сразу сдувался злым порывистым ветром. Земля была похожа на зебру. Черные бугры замершей до каменной твердости грязи перемежались белыми полосами оврагов и балок, куда снег сметало ветром. Первое, что рассказал о той войне дед , была история про обмотки.

Вообще в те годы армия это было круто. В армии можно было получить сапоги. Многие конечно получали ботинки с обмотками, но сапоги в пехоте уже вводились и заполучить их было заветной мечтой. В деревнях сапоги являлись предметом роскоши. А тут - халява. Деду достались сапоги. Новенькие. Скрипучие. Предел мечтаний. Точнее, сначала то ему выдали ботинки с обмотками, но почти в тот же день их удалось сменять в соседней роте на сапоги. Сапоги! Дед удивлялся глупости старослужащего, который сам предложил поменять их на ботинки и обмотки. Удивление прошло вместе с началом морозов. Ноги в сапогах сильно мерзли. А к ботинкам прилагались обмотки и в них было теплее.

Еще дед много рассказывал про дороги. Пехота конечно царица полей, но ходить ей доводится по самое не могу. Когда формирование закончилось, они пошли на фронт. Именно пошли. Ногами. Машин к тому времени почти не стало. Они возили куда более нужные грузы. А люди, а что люди. У людей есть ноги, значит люди могут идти сами. В первый раз они шли больше недели. Подъем. Построение. Перекличка. Прием пищи. На маршах было тяжело. Но на маршах кормили. Потом, когда начались бои, маневры, контрманевры, чаще всего ели то, что было с собой. Обычно - ничего, потому, что сухпай съедался почти сразу. Вообще-то его можно было вскрыть только по прямому приказу командира роты. Считалось, что в роте есть полевая кухня, она получает продукты и к утру готовит еду на личный состав. Их полевую кухню на фронте немцы разбили день на третий или на пятый. Снаряд попал в котел. Самое обидное, как раз когда каша была уже почти готова. С тех пор даже на позициях горячую еду давали с большими перебоями. А уж когда перебрасывали с места на место... В общем, не смотря на наказания, сухпай съедался едва ли не в день выдачи. Самые стойкие терпели день, максимум два. Да и смысл мучиться, если тебя завтра убьют и твоя сбереженная банка тушенки достанется кому-то другому? Поели и опять в дорогу. Час за часом. Километр за километром. К вечеру люди, услышав команду на привал, не редко даже не всегда едой интересовались. Часто бывало так, что отправленный за пайкой боец, возвращался и находил своих уже крепко спящими. Это оказывалось самым трудным испытанием. С одной стороны, до утра все замерзнет. С другой, утром, перед началом марша, опять покормят. И вроде как можно бы чуток больше себе в котелок отложить, нормы то были небольшими, но с другой стороны совесть и... бывало люди ночью просыпались от голода и тогда не удержавшийся и взявший чужое мог быть довольно сильно бит.

Голод быстро стал привычным состоянием. Таким же привычным, как усталость. Как-то однажды, после очередного марша, они пришли в какое-то село. Зима. Холодно. Пятнадцать часов на своих двоих по метели. За пять пройденных дней в сумме спали едва часов двенадцать. А тут сарай! В нем даже какая-то буржуйка была. Не сказать, чтобы сильно грела, но уже одно то, что можно было спрятаться от ветра казалось раем. Хотя в сарае, кроме них еще кто-то ночевал, это не играло роли. Главное, можно было упасть и уснуть. Дед уснул. А когда проснулся, сарая не было. Валялись бревна. Воняло горелым. И кровью. Ночью село обстреляла немецкая дальнобойная артиллерия. Снаряд попал в сарай. Пол взвода в мясо. С одного краю сарай загорелся. После обстрела его тушили. Вытаскивали раненых. Убитых решил оставить до утра. Куда они уже теперь денутся то? Деда посчитали убитым. А он ничего этого не слышал. Он спал. И едва умом не тронулся, когда проснулся утром. Вокруг одни трупы и задубевшее на холоде тело не разгибается. В первую минуту всерьез подумал, что, все, уже на небесах или вот-вот туда отправится. Но обошлось.

Деду в ту зиму вообще везло, как утопленнику. Он попал на Юго-западный фронт. Защищал Ростов-на-Дону. Потом отступал от Ростова-на-Дону. Потом, через неделю снова его брал. Бои за город шли жестокие. Немец пер, как ошалелый. Наша пехота упиралась и атаковала, атаковала, атаковала. Самым тяжелым было вылазить из окопа и бежать в атаку мимо тел тех, кто еще утром вместе с тобой махру курили, и которых убило. В предыдущей захлебнувшейся атаке. Уже третьей. Или четвертой. Но Ростов в тот раз они таки взяли. И даже погнали немца! Но вышло погнать не очень далеко. До реки Миус. Там дело застопорилось.

Почти всю зиму наши на разных участках пробовали эту реку форсировать. По льду. Дед это делал дважды. Во второй раз от роты осталось аккурат семнадцать человек. Правда, к тому моменту и роты той было шестьдесят два человека всего. Почему запомнилась точная цифра? Когда ошметки атакующей волны сумели вернуться на исходные позиции в свои окопы, вскоре приехал старшина. С пайкой. На всех. Ровно на шестьдесят два человека. А их осталось семнадцать. В тот день они обожрались буквально до заворота кишок. С едой в ту первую зиму было плохо.

В ту зиму много чего произошло. Дед был худым, как жердь, но очень сильным и каким-то хватками. За это даже оказался в полковой разведке. Мужики с той стороны языка притащили. Через позиции их роты возвращались. До наших окопов совсем тихо дошли. Но дальше что-то пошло не так. Когда фрица спускали в окоп, он как-то исхитрился вывернуться. То ли по дороге развязался, то ли еще что. Сейчас уже не выяснить. В общем, вырвался, выхватил у кого-то из разведчиков из ножен штык и.. одного сразу насмерть приколол, второго полоснул наотмашь, попал по горлу. И уже совсем было на бруствер полез к своим сматываться, да попался ему на пути дед. Штык поймал в захват и кулаком того по кумполу - бамц. Фриц и сел. Когда его по новой вязали, пленный только тупо смотрел в пространство и головой, как лошадь, встряхивал. А ротный деду высказывал, мол, если язык по дороге помрет, я тебя под трибунал отдам! У разведки почти месяц языка взять не получалось, а тут ты со своими кулачищами! Ничего. Обошлось. Видать тот фриц оклемался. А за дедом командир разведроты пришел. О чем они там с его ротным говорили, осталось загадкой, но с того дня деда забрали в разведку. Правда, разведчиком дед пробыл не долго. Весной, как снег таять начал, засветились они на нейтральной полосе. Фрицы тут же подозрительное место для профилактики отработали из минометов. Темнота мгновенно рассветает от осветительных ракет и визг падающих мин. И спрятаться некуда. Степь. Земля ровная, как стол. Может где воронки есть, да недавно метель была, заровняло все к черту. Лежали. Вжимались в снег. Пришел в себя уже в госпитале. Легко отделался. Контузия и спину осколками посекло. У деда вся спина была на лунный пейзаж похожа. Повезло. Ему и еще троим. Еще одного - убило. А от командира группы нашли только руку. Опознали по часам на запястье.

После госпиталя деда вернули обратно в полк. Но по пути маршевую колонну разбомбили. Народ попрятался кто куда. Потом, когда собирались, там несколько частей перемешалось. Так как большинство народу были только что из госпиталей, друг друга практически не знал. О том, что он по ошибке прибился "не к своей роте" дед узнал только часов через пять. Когда привал объявили и старлей поименную перекличку устроил. Всех назвала, а деда - нет. Дед пошел уточнять причину и... оказался в особом отделе. Как шпион, не шпион, но тип подозрительный. Вроде наш, в форме и с бумагами как бы правильными, но кто таков, откуда взялся... с какой целью с не своей частью двигался?!

Разобрались довольно быстро. Особисты, они только в кино показывались такими кровожадными маньяками. Хотя, всяких конечно было. Но ни за что дед не видел чтобы стреляли. Когда выяснили, что дед не дезертир, - а в его роте пропажу обнаружили и ломали голову, куда его записать, в дезертиры или в пропавшие без вести? - деда отправили в ближайший лагерь маршевого пополнения. Туда пришла разнарядка на артиллеристов. Точнее, на пополнение в артиллерию. Так дед стал пушкарем.

Сначала противотанкистом. Расчеты орудий противотанковых бригад обычно жили максимум три серьезные атаки. В отличие от полковых или дивизионных батарей, противотанковые бригады сразу ставились на тех направлениях, где немецкие танки попрут почти с гарантией. А что в пушках не разбирался, так что там уметь то? Это наводчиков учили долго. Месяц считай. Остальных... Вот осколочно-фугасный, вот - бронебойный. Понял? Понял! Ну и все. Вот так открываешь снарядный ящик. Вот так вкручиваешь взрыватель. Дальше бегом к орудию и кладешь его в казенник. Вопросы? Нет вопросов! Медаль "За Отвагу" дед получил в своем десятом бою с танками где-то на Кавказе.

Потом были снова бои за Украину. Орден Красной звезды получил за бои у озера Балатон, в последнем крупном немецком наступлении на Восточном фронте. Еще у деда были медали За Будапешт и За Берлин. Три нашивки за ранения. Он хранил свою форму в шкафу очень бережно. На ней были две красные и одна желтая нашивка. Значит - два ранения были тяжелыми. Какое второе - дед не рассказал, а вот первое и так было видно. Очень грубый шрам на правой ноге снаружи начинался от бедра и опускался ниже колена.

О войне дед мне вообще не рассказывал. На мои детские расспросы все больше отнекивался. Нечего тебе, пацан, такое знать. Мал еще. И так из года в год. Мы с родителями жили в Вильнюсе, но класса до четвертого я на все лето ездил к деду, маминому папе, в село на Кировоградщину. Лишь однажды внуку удалось чем-то проесть деду плешь и он рассказал. Был вечер. Мы с дедом сидели в саду под абрикосом. Я - на лавочке, он - на его любимом чурбаке, на который всегда усаживался, когда надо было абрикосы лузгать, отделяя их от косточек для последующей засушки. Легкий ветер покачивал ветки и солнце причудливыми тенями играло сквозь листву. Хорошее там было место. За летней кухней.

Наверное, дед все-таки был прав. Я из того рассказа тогда мало что понял. Мал был еще. Но запомнил хорошо. Как страшно сидеть за панорамой и смотреть на едущий на тебя танк. Это уже потом, позже, когда из заряжающего дед "дорос" до наводчика. Как однажды уже его заряжающий с прострелянными ногами сумел, один за одним, подготовить и "подать" в орудие четыре снаряда. Как, кстати, под Балатоном, на них вышли эсэсовские танки, а они оказались единственной батареей, способной их нет, не остановить, просто хотя бы задержать. Потому что за ними осталась только одна пехота, отчаянно пытавшаяся хоть как-то закопаться в землю и соорудить оборонительную линию. Как в том бою, когда они отбились и не веря своим глазам увидели, как два оставшихся "Тигра" прикрылись дымом и поползли назад, командир батареи, матерый мужик, воевавший еще с июня 41-го, повидавший едва ли не самого черта, сел на станину, закурил и умер. Не выдержало сердце. Как такое мог понять ученик четвертого класса?

Это я понял только сильно позже. После школы. После службы в армии. После "командировок". Деда уже нет. Умер от рака. Уже после развала СССР. Врачи ему отписали 7 - максимум 12 месяцев. Он проходил четыре года. Почти до последнего дня именно ходил. И делами занимался, категорически отказываясь уезжать из деревни в город. Дед умер когда я служил срочную. Как раз из пятой командировки вернулся. Дали отпуск. Съездил на похороны. Тогда и узнал - бабушка рассказала, - как умер дед. Чинил дверь в коровнике. Починил. Аккуратно сложил инструменты. Дед вообще очень любил порядок. Присел на ступеньку на крыльце. И ушел.

Я слушал бабушку и вспоминал того комбата, на станине, под Балатоном. Давно это было. Многое стерлось из памяти, но ставшие вдруг какими-то рубленными черты лица деда стоят перед глазами как фотография. И еще я понимаю, что еще больше, чем дед рассказал, он о той войне промолчал.

А сегодня бои снова идут там, где с фашистами воевал мой дед... Дмитрий Капинус.
Tags: народные герои
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments